ж) Чистоплотность

В смысле личной и общественной гигиены крымские татары, как степные, так и горно-прибрежные, совершенно утратили традиции кочевого периода. Как сообщали современники, язычники Великой Степи омывались лишь в весьма нежном возрасте и всего четырежды в жизни — последний раз через 28 дней после рождения — чтобы не оскорблять великое божество, Воду (Харт, 1999. С. 45). О том, какие обычаи установились в Крыму позже, за два-три века до его колонизации Россией, лучше всего скажут несколько приводимых цитат (хотя их могло быть в десятки раз больше):

«Татары живут довольно опрятно: дома их снаружи мало обещают, они очень низки, худо сложены из неровных каменьев (речь идёт о байдарских сёлах. — В.В.), с плоскою крышею и кажутся каждую минуту падающими; но вошед в дом, найдёшь большую чистую комнату» (Броневский, 1822. С. 37). Это — свидетельство русского путешественника, но гораздо более любопытны английские источники, ведь над британцами с их болезненным стремлением к гигиене в ту пору потешалась вся Европа. Оказывается, эти чистюли встретили в крымских татарах родственные души. В алуштинских, к примеру, сёлах царит «совершенная чистота» (the perfect cleanliness of the house), причём полы в комнатах покрыты двойным слоем чистой кошмы, а «добела вымытые комнаты поддерживаются в таком состоянии с большой тщательностью и чистоплотностью» (Webster, 1830. P. 53—54). «Всё, в особенности полы, байдарские татары моют килом, так что за много лет их шлифованная поверхность становится белой» (Buchan Telfert. T. I. P. 58).

Ещё три английских отзыва: «Разглядывая эти бедные хижины издали, невозможно поверить, насколько чисты и удобны они внутри» (Remy, 1872. S. 68). «Фантастическая чистота царит повсюду, даже в беднейших семьях» (Seymour, 1855. P. 194). Но чистотой отличались не только комнаты крымских жилищ. Столь же опрятны были улицы, как городские, так и сельские: «Первое, на что обращаешь внимание в любой деревне, так это чистота улиц и домов» (Milner, 1855. P. 365). А вторым объектом внимания исследователей были те, кто реально поддерживал традиционную чистоту крымскотатарского быта — женщины.

«Всё это (имеется в виду медная посуда. — В.В.) очень чисто вычищено и блестит как золото... В саклях татарских постоянно соблюдается чистота и порядок, войлок, постеленный на полу, часто выколачивается и выветривается. Вообще, где участвуют руки и глаза татарки, там всё делается исправно и обстоятельно. Это относится одинаково как к бедным, так и к богатым татарским семействам... На дворе тоже чистота, благодаря немалому участию женщин...» (Народы, 1880. С. 279, 280). И снова об особых качествах крымских женщин: «По чистоплотности татарки превосходят даже украинок!» — восклицает автор, видевший население всей европейской части России, и продолжает: «...а что касается мужчин, то к источникам и фонтанам постоянно стоит очередь (букв. «их осаждают» — sind von Leute belagert) массы татар, желающих омыть руки, лица и ноги — это обычная картина» (Remy, 1872. S. 70; см. также в: Famin, 1846. P. 29). То есть огромного числа крымских чешме и источников всё же не хватало — столь велик был поток жаждущих физической чистоты! Стоило гостю после сытного обеда вздремнуть в гостиной буквально на несколько минут, как очнувшись, он видел перед собой хозяина с неизбежным кумганом в руке, предлагающего омыть лицо и руки после сна (Seymour, 1855. P. 195).

Нужно заметить, что покупать мыло при этом могли позволить себе далеко не все, денег натуральное хозяйство большинства татар приносило немного, и они были наперечёт. Но выход имелся: волосы можно было прекрасно мыть брусками крайне дешёвой черной глины кил, добываемой в Восточном Крыму и других местах. Кроме того, ногайские хозяйки варили из ослепительно белой кизячной золы и «восковой» травы алаботы (лебеды) неплохое по качеству, хоть и не ароматизированное, домашнее мыло (Spenger, 1837. Vol. I. P. 142).

«Каждый Бахчисарайский Татарин содержит дом свой опрятно и чисто» (Фёдоров, 1855. P. 155). «Все татарские дома замечательно чисты, они набело вымыты» (Jones, 1827. P. 280). Немецкого профессора более всего поражала не совсем привычная для сельской жизни аккуратность: «с первых шагов в глаза бросается чистота на улицах и в домах. Нигде не увидишь, как в Азии, бегающих нагишом детей, как там принято у христиан и мусульман» (Koch, 1845. S. 42). То же впечатление — у неоднократно здесь цитированного, цепко приметливого англичанина Э.Д. Кларка: «Все дома татар, даже самые бедные, чрезвычайно чисты, они вымыты добела» (Clarke, 1810. P. 517). Другой англичанин взялся подсчитывать частоту уборок в среднем крымскотатарском доме и пришёл к открытию, что эта «...экстремальная чистота (most extreme cleanliness) повсюду царит оттого, что обычно весь дом, сверху донизу, моется и скоблится раз в неделю» (Barker, 1855. P. 211).

Русский автор уточняет, что в Крыму «под чистотою должно разуметь, во-первых, постоянный порядок, в каком находятся предметы, находящиеся в доме и, во-вторых, опрятность, в которой содержатся стены, пол и потолок... Войдите в жилище самого бедного татарина в какое угодно время года и дня, и вы всегда найдёте в нём чистоту и порядок. В отношении к телу магометане также весьма чистоплотны, и редко можно увидеть разорванное платье, хотя весьма часто с заплатами» (Шатилов, 1857. С. 17—18). «Дома их строятся тщательно, с комфортом в своём роде и содержатся с необыкновенной чистотой» (Завадский-Краснопольский, 1874. С. 19). Голландец пытается отыскать причину этого ежедневного купания, процедуры в условиях сельской хижины весьма непростой: «крымские матери купают детей ежедневно ради того, чтобы укрепить их (om sterkte)» (Witsen, 1692. Bl. 384).

То же стремление (как-то объяснить столь необычные для крестьянства гигиенические традиции) заметно у автора из Франции: «Такой чистоте здесь способствуют как постоянные неоднократные омовения, предписанные религией, так и обилие проточной чистой воды». И добавляет: «По той же привычке к чистоплотности вы никогда не увидите собаку на жилой половине татарского дома» (Montandon, 1834. P. 59). Собака вообще считалась в Крыму существом нечистым, её и не кормили-то почти никогда, отпуская в поле или лес на самостоятельную добычу, но это не распространялось на охотничьих и пастушеских собак, о которых заботились. Зато кошка была всеобщей любимицей, ей позволялось буквально всё, она и ела и спала с хозяевами (Spenger, 1837. Vol. 1. P. 94).

Позволим себе небольшое отступление. Для крымского читателя этой книги такие картины, в общем, естественны. Более того, он не представляет себе, что можно жить иначе, что какая-то сила способна заставить жителей традиционной крымской деревни жить нечистоплотно. Поэтому оценить по достоинству если не достижения (тут дело не в нашей оценке), то особенности этой сферы традиционной крымской культуры возможно лишь в сравнении¹. Для этого бросим взгляд на несколько иную деревню того же периода — конца XVIII в., которую посетил известный русский писатель. Вот описание избы, причём не какой-то захолустной, периферийной деревни, а расположенной на главном российском тракте, соединившем две блестящие столицы:

«Четыре стены до половины покрытые так, как и весь потолок, сажею; пол в щелях на вершок, по крайней мере (то есть на 4,5 см. — В.В.), поросший грязью; печь без трубы, но лучшая защита от холода, и дым, всякое утро зимою и летом наполняющий избу; окончины, в коих натянутый пузырь, смеркающийся в полдень, пропускал свет; горшка два или три... Деревянная чашка и кружки, тарелками называемые; стол топором срубленный, который скоблят скребком по праздникам. [Тут же —] корыто кормить свиней или телят, буде есть, спать с ними вместе, глотая воздух, в коем горящая свеча как будто в тумане или за завесою кажется. К счастию (то есть «если повезёт». — В.В.), кадка с квасом, на уксус похожим, и на дворе баня, в коей, если не парятся, то спит скотина. Посконная рубаха, обувь данная природою (то есть никакой обуви. — В.В.), онучки с лаптями для выхода» (Радищев Л.Н. Путешествие из Петербурга в Москву. СПб., 1790. С. 412—413).

На российскую избу во многом похожа датская (период тот же): «крестьянские жилища часто имели вид полуземлянок; наземная часть строилась из глины; печи топились по-чёрному, свет проникал через отверстия в крыше и стенах, даже окна из бычьих пузырей были не у всех; о деревянных полах крестьяне и мечтать не могли. Подобный тип жилища сохранился со времён Средневековья без каких-либо изменений, он преобладал в датской деревне ещё и в XVII—XVIII вв.; каменные дома появились лишь в XIX в.» (Возгрин, 1986 «б». С. 297)

А вот описание французского крестьянского быта, практически той же эпохи: «По полям рассеяны какие-то дикие животные, самцы и самки, чёрные, с лицами землистого цвета... склонившиеся к земле, которую они роют и ковыряют с непреодолимым упорством; у них как будто членораздельная речь, а когда они выпрямляются на ноги, то мы видим человеческое лицо; и действительно, это — люди. На ночь они удаляются в свои логовища (курсив мой. — В.В.), где питаются чёрным хлебом, водой и кореньями...» и т. д. (Лабрюйер Ж. Характеры... Цит. по: Пушкин А.С. Сочинения. Л., 1936. С. 756). Наконец, общее замечание немецкого этнолога, несколько лет подряд проводившего полевые исследования в странах Восточной Европы: «Тот, кому, как мне, пришлось прожить столь долго среди русских мужиков, польских евреев и южноукраинских ногаев, наверняка испытает истинное удовольствие (вариант: «чистую радость» — wahre Freude), поселившись у южнобережного татарина, хотя бы и самого бедного» (Schlatter, 1836. S. 455).

Отметим, что личная чистоплотность слабо зависела от культурной развитости тогдашних европейцев. И если мусульманин был тем чище, чем точнее он соблюдал предписания своей религии, то в христианском мире дело обстояло как раз наоборот. Факты о «святых», не мывшихся годами, общеизвестны. Но если к юродивым можно относиться как к слабоумным, хотя так было далеко не всегда, то что сказать о священстве, также не грешившем особой любовью к мылу: «Монахиня, моющаяся больше, чем два раза в месяц, грешит», — отмечал известный историк культуры Возрождения и Нового времени (Пшибышевский, 1897. С. 253). А вот замечание, касающееся уже российских аристократов: «В домах русской знати любого ранга и титула невыносимая грязь (unwholesome filth) плохо прикрыта внешней роскошью: но полы и стены татарского жилища, украшенные пусть самыми простыми хлопчатобумажными полотенцами, сверкают белизной и чистотой. И даже возле очага их не видно никакой копоти» (Clarke, 1810. P. 517).

Этот перечень типов жилья, а также представлений о его чистоте в различных странах Европы можно долго продолжать, но общая картина от этого не изменится². Проще сразу сказать о том, что ужасающая грязь русской избы не была каким-то слишком уж ярким исключением из общеевропейского правила. Но приведённая выше выписка из А.С. Радищева сделана вовсе не для того, чтобы подчеркнуть эту грязь и неурядицу, в сравнении с чистотой крымскотатарских деревень. Цель здесь совершенно иная: подвести читателя к выводу о том, что из общей картины выделялась как раз не великорусская деревня, а крымскотатарская. Причём именно той ухоженностью и чистотой, которой не то, что не хватало, а которой вообще не было в деревнях ни России, ни остальной Европы.

Впрочем, чтобы быть совершенно точным, следовало бы сказать: «в остальной Европе чисто христианской цивилизации». Потому что в странах смешанной, христианско-мусульманской культуры (Испания, Сицилия, некоторые другие острова Средиземного моря) чистота, порядок, традиционные представления о бытовом комфорте, культ воды в эстетике и иные культурные черты практически ничем не отличались от крымских.

Объяснение здесь напрашивается само собой. Дело было, конечно, не в том, что «один народ лучше другого». И познания о гигиене тогда у всех народов были одинаковые, то есть нулевые, о болезнетворных микробах ведь никто и понятия не имел. Просто каждая цивилизация имеет собственные этические и эстетические нормы. Именно они, а не сознательная научная гигиена делали для крымского татарина нормальной чистоту, а не грязь. И тут смена исторических периодов не имела значения, с этим стремлением к порядку в доме (в одежде, лесу, устье ручья, саду и т. д.) ничего нельзя было поделать.

Кстати, о микробах. Современный автор так оценивает их открытие Л. Пастером (1822—1895) в конце XIX в. и практические выводы из этого: «Он научился готовить вакцины и бороться с такой страшной болезнью, как бешенство. Но первой страной, где люди начали всерьёз верить в микробов и в исходящую от них угрозу, стала Германия. Немцы сделали практические выводы из исследований Пастера. Они первыми начали держать в чистоте себя, свою одежду, свой дом и по возможности весь город. Сначала немцы, а потом все европейцы начали мыть руки перед едой, готовить пищу чистыми руками... В домах появилась канализация, а в окнах — форточки» (Буровский, 2009. С. 168). Что касается «всех европейцев», то здесь наш автор неправ, а чтобы убедиться в этом ему достаточно было бы взглянуть на записки европейцев, путешествовавших веком-двумя до открытий Пастера по Юго-Восточной Европе, точнее, по Крыму, где давно уже были известны и канализация, и форточки, и существовали совершенно иные понятия о чистоте в доме, о личной гигиене и т. д. Так что отнюдь не немцы «первыми стали держать себя в чистоте» на нашем континенте, а совсем, совсем другой народ.

Ко всему сказанному по этому поводу — небольшое уточнение. Положительные черты также «заразительны», как и отрицательные. Арабов выгнали из Испании, Сицилии и т. д. ещё в Средневековье, но мусульманскую чистоплотность переняли и сохранили оставшиеся там христиане и их далёкие потомки. Как и в Крыму с его уникально пёстрым населением, где к моменту аннексии давным-давно победили именно те мусульманские эстетические, а отчасти и этические нормы, о которых шла речь выше и пойдёт ниже, в конце этого очерка. Но вернёмся к основным его темам.

Примечания

1. Здесь стоило бы подчеркнуть, что задача такого сравнения не в унижении одного этноса и возвеличении другого, а единственно постижение истины, ведь ещё мыслителям XVI в. было ясно, что «о наших качествах можно судить лишь путём сравнения с другими» (Монтень, 1980. Т. III. С. 199). Ряд западных социологов и философов консервативного склада вообще считают невозможным никакое понимание и даже описание предмета без сравнения его с одноплановыми, но отличающимися феноменами: «Мы постигаем, кто мы такие только тогда, когда осознаём, кем мы не являемся и кому противостоим (курсив мой. — В.В.)» (Хантингтон С. Цит. по: Общественные науки и современность, 1995, № 3. С. 133). После сравнения второй шаг в постижении конкретного материала — типологические выводы, предполагающие «доведение в историческом познании сравнительного метода до его полного и наиболее результативного выражения. Сравнению, а вслед за ним и новому исследованию, должны подвергаться не отдельные, хоть и важные явления и процессы, но целостные комплексы важнейших компонентов. Тогда сравнение типологических объектов даст возможность вскрыть глубокие сходства и отличия и установить их постоянную или временную роль в развитии стран и континентов» (Люблинская А.Д. Типология раннего феодализма и проблема романо-германского синтеза // Средние века, 1968. Вып. 31. С. 9). Поэтому, повторяю, все нижеследующие сравнения, проводимые между крымскотатарскими и великорусскими (французскими, турецкими и пр.) поведенческими стереотипами и отдельными психологическими чертами, предприняты единственно с целью выявления и анализа этнокультурного облика коренного народа Крыма.

2. Как заметил по поводу облика европейской деревни французский историк культур и типов хозяйства Ф. Бродель: «Это лишь несколько примеров. Но при полном перечислении мрачные картины намного преобладали бы над прочими. Их тысячи» (Бродель, 1988. С. 247).