Ислам-Гирей и Богдан Хмельницкий

Оживление контактов татар с казаками в середине XVII в. было в значительной степени вызвано очередным ослаблением султанской власти. Собственно, Порта осталась без владыки — Ибрагим был задушен, а его преемнику в 1649 г. едва исполнилось семь лет. В Стамбуле царил полный хаос, который не были в состоянии ликвидировать старуха бабка малолетнего султана и другие женщины, неожиданно оказавшиеся практически во главе империи.

Энергичный крымский хан Ислам-Гирей, воспользовавшись моментом ослабления контроля со стороны Турции, решил выскользнуть из-под ее опеки вообще, обезопасив себя предварительно союзом с запорожцами. Сопутствующим фактором для такого рода сближения стало восстание украинцев против поляков, в ходе которого все более заметную роль стал играть Б. Хмельницкий. За спиной 55-летнего гетмана осталась весьма бурная молодость: длительная служба польским королям, кровопролитные походы на русских и турок, двухлетний плен в Турции, затем осада Смоленска, за которую Владислав IV наградил его драгоценной саблей, а затем и дворянским достоинством.

Гетман был типичным представителем казачества — вольного и малонадежного воинства, на которое не мог рассчитывать ни один из его союзников — альянсы с соседями то и дело распадались для того, чтобы через некоторое время гетмана снова звали на помощь. Политика Сечи была образцом двойственности и непостоянства, запорожцы могли одновременно и помогать двум-трем враждующим между собой державам, и воевать с ними же: «В то время как одни казаки то терзали Московское государство, то почитали его, другие дрались с татарами и ходили на море грабить турок» (Костомаров Н.И., 1904, 42).

То, что запорожцы нередко враждовали с Москвой, не могло не импонировать татарам, ощущавшим постоянную угрозу с севера, однако казацкая служба Польше, второму врагу Крыма, принуждала хана к осторожности. Но ситуация переменилась весной 1648 г., когда Б. Хмельницкий, рассорившись с поляками, явился с сыном Тимофеем и свитой в Крым. Гетман (кстати, прекрасно владевший крымскотатарским языком) произнес в диване речь, в которой просил у хана помощи против поляков и общего покровительства Сечи, изъявляя готовность сражаться вместе с мусульманами.

Хан не мог соединить в этот момент татарскую конницу с казацким войском: Стамбул требовал ее для собственной войны с Венецией. Однако речь гетмана оказалась, по-видимому, настолько убедительной, что Ислам в конечном счете отказал султану, дерзко заявив, что он «сам по себе живет», и пригрозив повесить любого нового гонца из Турции (Новосельский А.Н., 1948, 396).

Повторяем, союз с казаками не был для татар чем-то немыслимым, несмотря на то что он влек за собой фактический разрыв с Портой, — в 1620-х гг. такие союзы успешно заключали Мухаммед-Гирей и Шагин-Гирей. Однако в отличие от этих ханов Ислам-Гирей опирался в своей политике альянсов на собственное дворянство, что означало качественное усиление политики, в котором столь нуждался Крым.

Столь же насущной была необходимость союза с татарами для Б. Хмельницкого. Не имея безопасного тыла на юге, более того, не пользуясь военной поддержкой татар, гетман не мог бы проводить те важные политические решения, к которым его понуждала международная обстановка. В первую очередь сказанное относится к войнам.

Шесть лет длился союз Ислам-Гирея с Хмельницким, шесть лет татары и украинцы вместе и порознь ходили на Польшу и громили шляхетские владения на Украине. Уже в мае 1648 г. казацко-татарское войско одержало знаменитую победу под Желтыми Водами. Верный договору, гетман отдал после битвы огромный полон татарам, а хану — обоих гетманов королевского войска — Потоцкого и Калиновского. Еще большая добыча ушла в Крым по Зборовскому мирному договору, затем гетман направил татар в поход на Молдавию и т. д. Добыча от этих походов показала пользу не вражды, а сотрудничества с казаками — она была в сравнении с прошлыми набегами просто фантастической.

Для Хмельницкого в эти годы поддержка с юга была важна еще и потому, что Москва еще не соглашалась оказать ему столь же действенную помощь. Другое дело, что хан тонко чувствовал пределы такого сотрудничества, и, когда в результате его усиление казаков стало, по его мнению, чрезмерным, он мог оказывать поддержку и Польше. Отсюда сделан правильный вывод о «собственном татарском расчете», основанном на «политическом равновесии» (Смирнов В.Д., 1887, 555).

В годы правления Ислам-Гирея во внешней политике ханства развились две тенденции, которым в будущем было суждено стать решающими в судьбе Крыма. Ислам-Гирей первым на протяжении длительного (около 10 лет) срока не только уклонялся от указов Стамбула, но и делал это демонстративно, доходя до угроз Порте, и даже нападал на ее пашалыки, Молдавию например. В отличие от отдельных случаев неповиновения ханов Турции здесь речь идет о начале действительно постоянной тенденции. Малозаметная при ближайших преемниках хана, она не исчезла, а уподобилась тлеющей искре, хотя пламя от нее вспыхивало еще не в XVII, а в XVIII в., и тем ярче, чем слабее становилась клонившаяся к закату империя османов.

С татарско-казацким союзом связано и второе примечательное явление. В годы правления Ислама, да и позже, наукой не выявлено сколько-нибудь значительных набегов на русские пределы ни татар, ни казаков (Новосельский А.А., 1948, 396). Причина, очевидно, в изобильной добыче совместных набегов на Польшу, Молдавию и т. п., а не в каких-то особых политических соображениях. Напротив, именно то, что и казаки и татары буквально ослепли от богатой добычи тех лет, объясняет их политическое благодушие по отношению к северному соседу, за что и тем и другим предстояла в грядущем страшная расплата.

За несколько десятилетий XVII в., когда Русское государство чувствовало себя в безопасности на Юге, оно сосредоточило почти всю военную силу на иных границах и заметно поправило свои дела на западном направлении, а также впервые радикально укрепило свою южную границу, что имело первоочередную цель — защиту от татарских набегов. И это была не единственная мера, принятая с целью обеспечения новой массированной экспансии в южном направлении: к северу от новой мощной Белогородской черты проводилось интенсивное заселение пустошей, закладывались многочисленные села и городки. Москва дошла до того, что запрещала возвращать осевших там беглых крепостных! Когда же новые местности осваивались экономически, то правительство военизировало их; масса крестьян обращалась в драгуны, которые служили по месту жительства, имея при себе не только личное оружие, но и артиллерию, и т. д.

Против кого конкретно были обращены новые войсковые приграничные скопления, явствовало даже при взгляде на карту: если до 1654 г. русские границы были настолько удалены от Перекопа, что непосредственной угрозы русской агрессии почти не было, то в результате Переяславской рады рубежи централизованной, экспансивной, значительно превосходящей Крым военной мощью, враждебной ему державы придвинулись к северным землям ханства вплотную, так что и Велогородская черта оказалась за спиной у русских, занявших своими гарнизонами не только Киев и Белую Церковь, но и Умань, Врацлав, Корсунь.

Затем была возведена следующая оборонительная линия, Изюмская, уже на юге Украины, с ее цепью чисто русских крепостей. Собственно, оборонительной эту линию называют как дань традиции; на самом же деле это было одно из средств, с помощью которых в середине XVII в. активизируется наступательный характер борьбы с татарами. Казалось, Москва занимала для татар место Варшавы, но это лишь на первый взгляд. Польские отряды, охранявшие шляхетские местности и города на Украине, несли чисто заградительную, оборонную функцию. Теперь же, повторяем, на южном направлении начинается экспансия широкого, невиданного ранее ни по массовости, ни по материальному обеспечению, ни по упорству и длительности, поистине великодержавного масштаба.

Крыму готовилась участь Казани и Астрахани. Это было начало неприкрытой агрессии, активное наступление на никогда не принадлежавшие России крымские земли, начавшееся в 80—90-х гг. и завершившееся ликвидацией «Крыма как государства в XVIII в. «(Санин ГЛ., 1987, 233). Начинали сбываться пророческие слова турецкого историка и дипломата Эвлии Челеби о том, что, если русские «на 5—10 лет избавятся от набегов татар, если они, пользуясь благополучием, задумают заняться делами по устройству государства, ни одна держава не сможет противостоять им и они займут земли всех казаков и поляков».

В дальнейшем у казачества, да и украинцев в целом, было время одуматься и горько пожалеть о шаге Хмельницкого, положившего начало тотальному лишению населения Украины старых политических и экономических свобод, окончившемуся воцарением невиданного здесь крепостного права. На смену кровавым, но редким, а главное, и без постороннего вмешательства подходившим к своему историческому концу набегам татар пришла неволя, когда внешняя и внутренняя политика края стала определяться Москвой, а те, кто не мог забыть старых вольностей, зашагали в кандалах: кто в Преображенский приказ, а кто и сразу на плаху.

Зададим себе вопрос: в чем же была вина или упущение украинских лидеров, почти добровольно поставивших свою страну на этот путь? Когда-то историки верно учитывали сложное положение Хмельницкого, вынужденного вступить в союз и с ханом, и с царем. Союзы эти не мешали друг другу потому, что находились «в разных плоскостях», утверждал М.Н. Покровский, и он был прав, так как альянс гетмана с Москвой был политическим, а с Крымом — военным.

Но именно в этом, в неверной оценке политической опасности Москвы, многократно превосходившей чисто военную угрозу, источником которой был Крым, и заключается, по нашему мнению, историческая ошибка Б. Хмельницкого, не имевшего дара перспективного политического видения в отличие от Э. Челеби и современников гетмана в Бахчисарае.

Тревогу крымские политики забили сразу, как только до них дошла весть о смысле Переяславских соглашений. Диван 1654 г. пришел к выводу, что Крым вряд ли сможет помешать в дальнейшем северной угрозе. Конкретно же «усиление России в связи с воссоединением, нарушая выгодное для Крыма равновесие сил в Восточной Европе, толкало его к сближению с Речью Посполитой» (Заборовский Л.В., 1979, 268). Переговоры в Чигирине татар с поляками, также опасавшимися явного усиления России, закончились пактом о дружбе, ненападении и взаимопомощи Крыма и Польши. В связи со смертью Ислама договор подписал его преемник, Мухаммед-Гирей (1654—1666).

Договор 1654 г. был выгоден татарам, получившим союзника, но еще более — ослабевшей по ряду причин Польше. Русским, опасавшимся нового альянса, пришлось отменить планы массированного вторжения в Малую Польшу и Литву в этом и следующих годах (Мальцев А.Н., 1974, 45—48, 56). Когда же в 1657 г. русско-польские военные действия начались, то на помощь Речи выступили татары. Помощь полякам они оказывали и на протяжении последовавших 12 лет.

Однако в дальнейшем произошли некоторые события¹, по причине которых между союзниками наступило охлаждение. Одновременно русским и украинским дипломатам удалось, используя новое ослабление Польши (из-за войны со шведами), заключить в 1667 г. договор, известный под именем Андрусовского. В той части трактата, что касалась «южной» политики союзников, смысл его сводился к кампании широкой агрессии: Польша должна была напасть на задунайские турецкие владения, а Россия — на Крым.

Договору сопутствовала впервые развернувшаяся в международном масштабе антимусульманская пропаганда России. В известном памятнике «Синопсис», издававшемся в 1670-х гг. в нескольких местах одновременно, развивалась идея «Мосох-Москва». Содержание ее вкратце таково: Мосох (точнее, Мешех, см.: Библия, Быт., 10, 2), шестой сын библейского Иафета, объявился «патриархом всех славян», а Москва — его прародиной. Авторов этой ранней панславистской теории нимало не смущал тот факт, что в Библии об этом нет никаких данных, а о Мосохе сообщается лишь, что он был работорговцем («обменивал товары на души человеческие» — Иез., 27, 13) и убийцей («распространял ужас на земле живых» — Иез., 32, 26). Странный «праотец» для всех русских, но сама древность этого «москвича» оправдывала продвижение России в направлении библейских областей, т. е. агрессию в южном направлении².

Почти одновременно с «Синопсисом» выступает со своей «Скифской историей» Лызлов, прямо призывающий русских возглавить многонациональный поход на неверных, предварительно «собрав многочисленные полки христианского воинства и имеющи согласие со окрестными христианскими государствы» (там же, 296). С аналогичной программой, изложенной в «Политике», обращается к России, Польше и другим христианским державам Юрий Крижанич (Бережков М., 1891, 483).

Итак, о возросшей опасности с севера говорили практические шаги русских и украинцев; о том, что в дальнейшем угроза эта не уменьшится, а лишь обострится, — политические теории антимусульманского толка и московского происхождения, все шире расходящиеся в славянском мире. Причем их нельзя уже было считать лишь публицистическим «сотрясением воздуха» — о том, что они приняты на вооружение государственными деятелями Севера, имелось немало свидетельств. Приведем лишь один пример — известный политик, начальник Посольского приказа А.Л. Ордин-Нащокин считал, что крестовый поход «против бусурман не только тем великим государствам (т. е. России и Польше. — В.В. иметь достойно, но и всем великим государям христианским то дело потребно» (цит. по: Галактионов И.В., 1979, 385).

Примечания

1. Подробнее см.: Галактионов И.В., 1979, 383.

2. Подробнее см.: Чистякова Е.В., 1979, 293.