з) Результаты коренизации в Крыму

Все упомянутые особенности крымской коренизации говорят об одном — имело место не национальное строительство, а его имитация. Неудивительно потому, что эта многолетняя кампания в целом провалилась. Во второй половине 1930-х гг. её окончательно сворачивают, как обычно не признавая ни фундаментальных ошибок республиканского руководства, ни общего большевистского непрофессионализма в решении столь тонких задач, ни самого, пожалуй, важного фактора — национальной психологии русскоязычной номенклатуры и населения, оказавших коренизации дружное, хотя заранее и не организованное сопротивление.

В итоге к концу 1930-х гг. на 9063 русских в руководящем составе приходился 2901 крымский татарин, что с учётом работников других национальностей составляло всего 15,24%: это было меньше, чем даже в 1920-х гг. По сравнению с первоначальным, на 8,3% снизилось и число крымских татар — председателей колхозов (КрымАССР, 1920—1930-е. С. 12). Но помимо чисто местных просчётов и ошибок, в прекращении татаризации сказалось, конечно, и известное возрастание великорусского шовинизма в предвоенные годы, имевшее всесоюзный масштаб, и источником которого был сам вождь (см. очерк XIII).

А ближе к концу 1930-х гг. вопрос о коренизации вообще был поставлен с ног на голову. Тяжесть обвинения в буржуазном национализме окончательно перевесила грех великодержавного шовинизма. Так что руководители всех рангов наконец-то усвоили, что именно от них требуется: лучше быть обвинённым в первом, чем во втором. Соответственно они и поступали. Те, до кого это не доходило, жестоко расплачивались. Вроде Муртазы Асанова: этот руководитель должен был выбрать на место шофёра Фотисальского сельпо одного из двух кандидатов, подавших заявления. Первый из водителей был алкоголик, но русский. Второй — серьёзный, трудолюбивый человек, но татарин. Мустафа его и оформил приказом — и ошибся. Поскольку шёл 1937 год, то расплата за ошибку была соответствующей: его арестовали по обвинению в национализме (АМ ФВ. Д. 249. Л. 2—3). Поэтому закономерен вывод о том, что сталинское завершение истории с татаризацией в Крыму было достойно её ревкомовского начала.

И тем не менее было бы ошибкой считать всю кампанию по коренизации ненужной и бесплодной.

При всей её краткости и незавершённости она, во-первых, обогатила национальную культуру коренного народа, в первую очередь осовременила язык массой новых слов, совершенно необходимых для обозначения реалий XX в. Во-вторых, множество крымских татар и, что особенно важно, татарок, получили классное профессиональное образование, вплоть до высшего. В-третьих, под лозунгом повышения внимания к коренной крымской культуре велись широкие этнографические, языковедческие и другие исследования, работали экспедиции. Нельзя недооценивать и попыток создания национальных районов, городов, сельсоветов, культурных организаций и институтов, национальных школ разных уровней: всё это запустило многоплановый процесс возрождения и развития высокой и народной культуры, который уже трудно было остановить. Коренизация сыграла важнейшую роль и в возрождении национального самосознания. Наконец, началась цепная реакция вовлечения крымских татар в промышленное производство, имевшее одним из результатов увеличение процента татар среди жителей крымского города.

Поэтому вполне обоснованным является более общий вывод: не будь этой, пусть даже половинчатой и скоротечной программы, — индустриализация Крыма, всеобщая (то есть вненациональная, русскоязычная) грамотность и урбанизация привели бы к росту изоляции крымско-татарского села от всей многосторонней крымской действительности. А это сделало бы неизбежным и сужение области использования языков коренных народов «до сферы бытового общения сельских жителей» (Празаускас, 1995. С. 128), не поднимающихся по значимости даже до уровня областного диалекта, лингвистического парадокса. К счастью, этого не случилось.

С другой стороны, если говорить только о главной, магистральной задаче коренизации — уравнению коренного народа с русской диаспорой (прежде всего в экономической и производственно-управленческой сферах), то весь вышеприведённый материал свидетельствует о сохранении в целом прежней ситуации этнического разделения труда. Собственно, это — картина, типичная для почти всех колонизованных регионов: «за одной частью населения (выходцами из метрополии) закрепляются властные функции и привилегированные позиции, за другой (аборигенами) — находящиеся на низших ступенях социальной иерархии виды деятельности. Эта иерархия воспроизводится на протяжении жизни многих поколений, что не может не наложить отпечаток на психологию и поведенческие навыки каждой из групп. Очевидные различия в «габитусе» (внешнем облике, манере поведения. — В.В.) выглядят в результате как естественные — обусловленные расовой или этнической конституцией — различия» (Малахов, 2001. С. 120).